В университете, где она преподавала уже два десятилетия, появился новый лектор. Ему было чуть за тридцать, он говорил с мягким акцентом и имел привычку задумчиво смотреть в окно во время перерывов. Сначала она просто отмечала его методику — нестандартную, живую. Потом стала ловить себя на том, что ищет его взгляд на собраниях, случайно оказывается в той же преподавательской, задерживается после пар, чтобы пересечься в коридоре.
Это было глупо, нелепо и совершенно не подобало ее возрасту и положению. Но мысль о нем не отпускала. Она начала приходить на его открытые лекции, сидя в последнем ряду, будто изучая новые подходы. Потом — искать его публикации, просматривать смутные фотографии в социальных сетях, которых он почти не вел. Ее мир, такой упорядоченный и предсказуемый, сузился до одного человека.
Одержимость росла тихо, как плесень. Она маскировала ее под профессиональный интерес, под заботу о новом сотруднике. Спросила, не нужна ли помощь с адаптацией. Предложила материалы. Потом — кофе. Он вежливо отказывался, ссылаясь на занятость. Каждый отказ ранил сильнее, но и разжигал навязчивую идею сильнее.
Ситуация стала осложняться. Она ловила на себе странные взгляды коллег. Заметила, как студенты перешептываются, замолкая при ее появлении. Однажды декан, старый друг, намекнул в разговоре, что «некоторые личные увлечения лучше оставлять за стенами альма-матер». Она сделала вид, что не поняла, но холодный ужас сковал ее внутри.
Непредвиденным последствием стала не его реакция — он оставался вежливо-отстраненным, — а крах ее собственной репутации. Слухи, полуправда, искаженные факты. Проект, над которым она годами работала, передали другому. Ее перестали приглашать на важные совещания. Одержимость, начавшаяся как тихое личное безумие, вышла наружу и методично разрушала все, что она строила десятилетиями. Она смотрела на свое отражение в темном окне кабинета поздно вечером и не узнавала женщину, которая смотрела в ответ.
